Скрылся из глаз, вдруг вынырнул из-за крыши школы и, рокоча мотором,

На полной скорости пронесся над аэродромом, чуть не задев фуражек

Ожидавших на старте курсантов. Снова исчез, затем появился и уже

Солидно снизился, с тем чтобы мастерски сесть на три точки. Стручков

Выскочил из кабины возбужденный, ликующий, бешеный, как мальчишка,

Которому удалась шалость.

- Не машина - скрипка! Ей-богу, скрипка! - шумел он, перебивая

Инструктора, выговаривавшего ему за лихачество. - На ней Чайковского

исполнять... Ей-богу. Живем, Алешка! - И он сгреб Мересьева в свои

Сильные объятия.

Машина действительно была хороша. На этом сходились все. Но когда

Очередь дошла до Мересьева и он, прикрепив к педалям управления

Ремнями свои протезы, поднялся в воздух, он вдруг почувствовал, что

Конь этот для него, безногого, слишком резв и требует особой

Осторожности. Оторвавшись от земли, он не ощутил того великолепного,

Полного контакта с машиной, который и дает радость полета. Это была

Отличная конструкция. Машина чувствовала не только каждое движение, но

И дрожание руки, лежащей на рулях, тотчас же фиксируя его

Соответствующим движением в воздухе. Своей отзывчивостью она

Действительно походила на хорошую скрипку. Вот тут-то и почувствовал

Алексей со всей остротой непоправимость своей утраты, неповоротливость

Своих протезов и понял, что при управлении этой машиной протез - даже

Самый лучший, при самой большой тренировке - не заменит живой,

Чувствующей, эластичной ноги.

Самолет легко и упруго пронзал воздух, послушно отвечал на каждое

Движение рычагов управления. Но Алексей боялся его. Он видел, что на

Крутых виражах ноги запаздывают, не достигается та стройная

Согласованность, которая воспитывается в летчике как своего рода

Рефлекс. Это опаздывание могло бросить чуткую машину в штопор и стать

Роковым. Алексей чувствовал себя как лошадь в путах. Он не был трусом,

Нет, он не дрожал за свою жизнь и вылетел, даже не проверив парашюта.

Но он боялся, что малейшая его оплошность навсегда вычеркнет его из

Истребительной авиации, наглухо закроет перед ним путь к любимой

Профессии. Он осторожничал вдвойне и посадил самолет совершенно

Расстроенный, причем и тут из-за неповоротливости ног дал такого

"козла", что машина несколько раз неуклюже подпрыгнула на снегу.

Алексей вылез из кабины молчаливый, хмурый. Товарищи и даже сам

Инструктор, кривя душой, принялись наперебой хвалить и поздравлять

Его. Такая снисходительность его только обидела. Он махнул рукой и

Молча заковылял через снежное поле к  серому зданию школы, тяжело

Раскачиваясь и подволакивая ноги. Оказаться несостоятельным теперь,

Когда он уже сел на истребитель, было самым тяжелым крушением после

Того мартовского утра, когда его подбитый самолет ударился о верхушки

Сосен. Алексей пропустил обед, не пришел к ужину. Вопреки правилам

Школы, строжайше запрещавшим пребывание в спальнях днем, он лежал в

Ботинках на кровати, заломив под голову руки, и никто - ни дежурный по

Школе, ни проходившие мимо командиры, знавшие о его горе, не решались

Сделать ему замечание. Зашел Стручков, попытался заговорить, но не

Добился ответа и ушел, сочувственно качая головой.

Вскоре после Стручкова, почти вслед за ним, в спальню, где лежал

Мересьев, вошел замполит школы подполковник Капустин, коротенький и

Нескладный человек в толстых очках, в плохо пригнанной, мешковато

Сидевшей на нем военной форме. Курсанты любили слушать его лекции по

Международным вопросам, когда этот неуклюжий по внешности человек

Наполнял сердца слушателей гордостью за то, что они участвуют в

Великой войне. Но как с начальником с ним не очень считались, полагая

Его человеком гражданским, в авиации случайным, ничего не смыслящим в

Летном деле. Не обращая внимания на Мересьева, Капустин  осмотрел

комнату, понюхал воздух и вдруг рассердился:

- Кой черт здесь накурил? Ведь есть же курилки. Товарищ старший

Лейтенант, что это значит?

- Я не курю, - равнодушно ответил Алексей, не меняя позы.

- А почему вы лежите на койке? Не знаете правил? Почему не встали,

Когда вошел старший начальник?.. Встаньте.

Это не было командой. Наоборот, это было сказано очень по-штатски,

Мирно, но Мересьев вяло повиновался и вытянулся около койки.

- Правильно, товарищ старший лейтенант, - поощрил Капустин. - А